Навигация
 
Псковский край в прессе - 2009 год Литература Разумовская А. Г. «Листья падают в саду…»
Разумовская А. Г. «Листья падают в саду…»

Как известно, в формировании авторской кар­тины мира природа занимает исключитель­ное место, являясь, по замечанию Ю.М.Лотмана, «удобным языком для выражения самых общих метафизических понятий»1. Достаточно обра­титься к одной из традиционных тем в поэзии — к осени, чтобы убедиться, что у А.С.Пушкина и Е.А.Баратынского, Ф.И.Тютчева и Н.А Заболоц-кого, И.Ф.Анненского и А.А. Ахматовой она ведет к различным философским размышлениям и имеет индивидуальные обертоны. Читателю это «плодоносное» состояние природы помогает составить представление о лирическом «я» авто­ра, поскольку в пределах каждой поэтической системы в осенней поре выделяется лишь то, что важно и интересно данному художнику.

Научить учащихся понимать своеобразие поэ­тической мысли — одна из важных задач литера­турного образования, особенно сегодня, когда все больше требуется развивать читательскую куль­туру ученика, его аналитические и творческие способности. В условиях дискретного, мозаично­го сознания учащихся особенно продуктивным может стать их вовлечение в сопоставление раз­ных художественных миров, делая школьников и наблюдателями, и непосредственными участни­ками диалога культур. Обращение к тайне твор­ческого состояния поэтов, вдохновленных осен­ней природой, даст возможность разобраться в неповторимости мировосприятия каждого авто­ра, поможет развить чуткость к слову, углубить филологическую подготовленность учащихся.

Предметом нашего анализа являются «осен­ние» медитации двух классиков литературы XX века, современников и в то же время предста­вителей разных поколений, — И.А.Бунина и В.В.Набокова. Несмотря на принадлежность к различным литературным направлениям (что сказалось на своеобразии мироощущения и поэ­тики), многое объединяет этих авторов: тесная связь с русской усадьбой, с детства определившая их особое отношение к природному миру и все ценностные доминанты; равнозначность поэтиче­ского и прозаического слова на протяжении всей жизни; общность тем, мотивов и образов. Кроме того, Набоков был страстным поклонником поэ­зии Бунина и многому у него учился.

В восторженной рецензии на книгу Бунина «Избранные стихи» (1929) Набоков пишет: «Основное бунинское настроение... — есть, быть может, самая сущность поэтического чувства творчества вообще, самое чистое, самое боже­ственное чувство, которое может человек испы­тать, глядя на роспись мира, слушая его звуки, вдыхая его запахи, проникаясь его зноем, сыро­стью, холодом. Это есть, до муки острое, до обмо­рока томное желание выразить в словах то неизъ­яснимое, таинственное, гармоническое, что вхо­дит в широкое понятие красоты, прекрасного»2.

Бунин вошел в русскую поэзию рубежа XIX-XX веков как поэт природы. Высокую оценку его таланта дал А. Блок: «Так знать и любить природу, как умеет Бунин, — мало кто умеет. Благодаря этой любви поэт смотрит зорко и далеко и красоч­ные и слуховые его впечатления богаты»3. Поэту удалось запечатлеть разные состояния природы, но более всего его влекла поздняя осенняя пора, когда красота родной земли открывается «в ее печали / И счастие — в печальной красоте»4. Бунин подмечает все изменения в умирающей природе: рисует, как «Покорно чахнет / Лес, опу­стевший и больной» (I; 47), как «под дождем осен­ним тлея, / Чернеет темная листва» (I; 48), изо­бражает, что «в черных пашнях снег белеет, / Как будто в трауре земля» (I; 63), «А ветер жидкими тенями / В саду играет под ветвями, / Сухой тра­вой шуршит в кустах...». (I; 63) Такой унылый пейзаж напоминает осенние картины в лирике Н.Некрасова, вызывает в памяти и пушкинскую «Осень»: «Октябрь уж наступил — уж роща отря-хает / Последние листы с нагих своих ветвей...». Связь именно с поэзией А. Пушкина обнаружи­лась в ранней поэме «Листопад» (1900), где Бунин заявил о себе как об оригинальном поэте.

Тоска, разлитая в природе от ненастья, мрака и холода, здесь соседствует с солнечностью: «Сегод­ня так светло кругом», «Листва янтарный отблеск льет». Озаренный светом, осенний лес предстает, «точно терем расписной», многоцветным — лило­вым, золотым, багряным. Рисуя «последние мгно­венья счастья» в природе, автор, подобно Пушки­ну, видит в ней и унынье, и «очей очарованье»:

Льет дождь, холодный, точно лед, Кружатся листья по полянам, И гуси длинным караваном Над лесом держат перелет. Но дни идут. И вот уж дымы Встают столбами на заре. Леса багряны, недвижимы, Земля в морозном серебре, И в горностаевом шугае, Умывши бледное лицо, Последний день в лесу встречая, Выходит Осень на крыльцо. (I; 86)

Но у Бунина осень олицетворяется, что под­черкивается системой живописных метафор и даже графически. Изобразительную силу пейза­жу придает использование точных и ярких эпите­тов, сравнений. Поэт дает поток динамично совер­шающихся событий и изображает природу в последовательном развитии (начало осени — поздняя осень — наступление зимы), насыщая свой рассказ глаголами и глагольными формами. В результате мир предстает «текучим», беспре­рывно меняющимся.

В природу человек у Бунина «вписан» чув­ственно, поэтому пейзаж воспринимается не только зрительно, но и на слух, осязательно, обонятельно. Его лирический герой пристально всматривается и вслушивается в окружающий мир, вступая с ним в диалог, о чем убедительно рассуждает исследователь творчества поэта: «Бунин в преддверии нового XX века по-своему определяет место человека в круговороте приро­ды. Не сопоставление величия природы с масштабностью деяний человека, как это было у Державина, не взгляд на осень как на декорацию и предмет сопоставления со своей судьбой, что стало поводом для размышлений странника у Карамзина, не идея сохранения сил природы (творчество осени переливается в радость поэти­ческого творчества человека), как у Пушкина, не мысль о бесцельности человеческого гения перед лицом холодного и равнодушного космоса, как у Баратынского; у Бунина свой взгляд на человека: человек часть природы, часть, не отделимая от нее, ее умная песчинка, орган мысли, то существо, которое может и увидеть, и пережить, и оценить, и осмыслить красоту природы»5.

И в дальнейшем, постигая прекрасное в мире, поэт еще не раз будет любоваться в сти­хах пышной роскошью осеннего сада-«чертога», отмечая при этом контрастность чувств, вызы­ваемых им:

В пустом, сквозном чертоге сада Иду, шумя сухой листвой: Какая странная отрада Былое попирать ногой! Какая сладость все, что прежде Ценил так мало, вспоминать! Какая боль и грусть — в надежде Еще одну весну узнать! (I; 360)

Разноречивость эмоций (отрада, сладость — боль, грусть) объясняется поразительным сочета-ньем в осени красоты и увяданья, а также созна­нием вечного круговорота в природе, непрерыв­ного умирания и возрождения. В.Набоков верно заметил, что «для Бунина "прекрасное" есть "пре­ходящее", а "преходящее" он чувствует как "вечно повторяющееся"»6.

Именно полярность в изображении природы (Пушкин выступает здесь как камертон) поража­ет Набокова в бунинской поэзии. Это воплощено в посвященном ему стихотворении «Как воды гор, твой голос горд и чист» (1921-1922). Бунин, по мысли Набокова, сумел наполнить свой совер­шенный, мастерски отточенный стих сладостью лирической эмоции: «Алмазный стих наполнен райским медом». Он подметил контрастность природных состояний, что молодой поэт передает соседством образов «желтеющего», гибнущего листа и полного жизненных соков «смуглого» плода, изображенных одинаково прекрасными. Набокова восхищает красочная «роскошь» бунинского языка, его изысканный лаконизм и гармо­ния («нагота созвучий стройных»):

 

Твой стих роскошный и скупой, холодный

и жгучий стих один горит, один

над маревом губительных годин,

и весь в цветах твой жертвенник свободный.

Он каплет в ночь росою ледяной и янтарями благовоний знойных, и нагота твоих созвучий стройных сияет мне как бы сквозь шелк цветной7.

Свои размышления над поэзией Бунина Набо­ков подтверждает стихотворением 1917 года, в котором убывание жизни в природе также пара­доксально сочетается с энергией красок и звуков:

Щеглы, их звон, стеклянный, неживой, И клен над облетевшею листвой, На пустоте лазоревой и чистой, Уже весь голый, легкий и ветвистый...

Состояние напряженной медитации, в кото­рую погружен лирический герой, достигается звукописью и ритмикой. Он бродит по осеннему саду, томимый желанием запечатлеть волнующее его последнее «излучение жизни». Возможно, поэтому уже в первых строках стихотворения такая концентрация эпитетов, усиливающая ощу­щение мучительности переживаемого момента.

О мука мук! Что надо мне, ему, Щеглам, листве? И разве я пойму, Зачем я должен радость этой муки, Вот этот небосклон, и этот звон, И темный смысл, которым полон он, Вместить в созвучия и звуки?

Человек пытается разобраться в сложной гамме эмоций: он переживает восторг от наслаж­дения красотой, разлитой вокруг него, и со всей остротой предчувствует расставание с нею. Герой стихотворения чувствует себя неразрывной частью природы, наравне с растением и птицей, но является, как было сказано, ее «умной песчин­кой», — вот откуда поток восклицаний и вопро­сов. А эффект эха, возникающий благодаря настойчивому повторению звуков «у» — «э» — «а» — «о», призван подчеркнуть страстное жела­ние быть услышанным: найти того, с кем можно разделить переживание загадок природы.

Я должен взять — и, разгадав, отдать,

Мне кто-то должен сострадать, Что пригревает солнце низким светом Меня в саду, просторном и раздетом, Что озаряет желтая листва Ветвистый клен, что я едва-едва, Бродя в восторге по саду пустому, Мою тоску даю понять другому...


Любопытно, что сохранилась дневниковая запись поэта, помеченная тем же 3 октября 1917 года: «Шесть часов вечера. Сейчас выходил. Как хорошо. Осеннее пальто как раз в пору. Приятный холодок по рукам. Какое счастье дышать этим сладким прохладным ветром, ровно тянущим с юга вот уже много дней, идти по сухой земле, смо­треть на сад, на дерево, еще оставшееся в коричне­вой листве, краснеющей не то от зари (хотя заря почти бесцветна), не то своей краской. Вся аллея засыпана краснеющей, сухой, сморщеннойлиствой, чем-то сладко пахнущей. Как нов вид на сквозной сад, сквозь который за долиной воздух чуть зеле­новат, и заря наполняет весь сад розоватым светом. Почти все голо, почти все клены на валу и аллея и т.д., лишь яблони в золотисто-бронзоватой мелкой мертвой листве» (VI; 384). Здесь, как и в стихотво­рении, выражены наслаждение неизбывной пре­лестью природы и особая сладостность от проща­ния с уходящим, мимолетным. Но живые впечат­ления, из реальности войдя в поэтический текст, осмысляются уже по-новому.

Поэт хочет перелить свои чувства («О мука мук!») в стих, «в созвучия и звуки», осознавая, что «радость этой муки» (вот она, пушкинская пара­доксальность!) почти невыразима: «едва, едва... мою тоску даю понять другому». Он испытывает муку восхищения, боль по умирающей природе и немоту перед вечной тайной бытия. Но автор, как пишет Набоков, все же «звуки находит — и стих его не только дышит этой особой поэтической жаждой — все вместить, все выразить, все сбе­речь, — но жажду эту утоляет»8.

— Беру большей зубчатый лист с тугим

Пурпурным стеблем, — пусть в моей тетради

Останется хоть память вместе с ним

Об этом светлой вертограде

С травой, хрустящей белым серебром,

О пустоте, сияющей над кленом

Безжизненно-лазоревым шатром,

И о щеглах с хрустально-мертвым звоном!

(I; 358-359)

Наблюдая ускользание, угасание земной кра­соты, предчувствуя ее близкую утрату, поэт воплощает ее в своем слове, поскольку убежден: «Лишь слову жизнь дана» (I; 287). Здесь важно заметить, что слово ассоциируется с опавшим листом.

Кленовый лист нарисован Буниным детально: вычерчена его форма, обозначен размер, цвет, «тугой» стебель. Лист еще не увял, но гибель уже коснулась его. Вновь дневниковая запись (сде­ланная несколькими днями раньше) подчеркива­ет это: «...хорош был кровавый клен. Я взял листок. Он сейчас передо мной, точно его, быв­ший светло-палевым, обмакнули в воду с кро­вью» (VI; 380). Пурпурный лист и такие изысканно-простые образы, как трава, «хрустя­щая белым серебром», «безжизненно-лазоревый шатер» неба и «хрустально-мертвый звон» щеглов, являясь приметами приближающейся зимы, несут в себе умирание, подтверждая, что красота и тлен неразрывно связаны в природе. И только кленовый лист, этот знак «преходяще­го», вместе с тем противостоит забвению, высту­пая своеобразным двойником* «бессмертного» — стиха. Творческий акт не приводит Бунина к умиротворению и внутреннему-торжеству, но позволяет воплотить в слове все трагические и прекрасные стороны «чувственного», земного бытия9.

Природа является источником поэзии и для В.Набокова, чей сборник «Гроздь» (1923) вклю­чает в себя немало произведений, сориентирован­ных на лирику Бунина. Посвященное ему и уже цитированное стихотворение выглядит как точка отсчета собственного творческого пути: «Ни помыслом, ни словом / Не согрешу пред музою твоей» (183), — декларирует поэт. Бунинским подтекстом заряжено произведение, открываю­щее сборник и одноименный цикл:

Кто выйдет поутру?

Кто спелый плод подметит?

Как тесно яблоки висят! Как бы сквозь них, блаженно солнце светит,

стекая в сад.

Образ сада, озаренный солнечным светом и наполненный зрительными, обонятельными, слу­ховыми «откровениями», имеет синэстетический характер, что отмечалось при анализе текстов И.Бунина:

И, сонный, сладостный, в аллеях лепет

слышен:

то словно каплет на песок тяжелых груш, пурпурных поздних вишен

пахучий сок.

Набоковский взгляд, как и бунинский, отли­чает любовь к деталям, которые создают не толь­ко красочный фон (делая стихотворение «шелком цветным», по определению Набокова), но стано­вятся ключом к передаче настроения:


На выгнутых стволах цветные тени тают, на листьях солнечный отлив...

Деревья спят, и осы не слетают с лиловых слив.

Кто выйдет ввечеру? Кто плод поднимет

спелый?

Кто вертограда господин? В тени аллей, один, лилейно-белый,

живет павлин. (172)

Как видим, для обоих поэтов важен свет, соз­дающий блики. Ср. у Бунина: «И листва сквозит узором четким, / А под ней уж серебрится сад / Светом и таинственным и кротким...» (I; 90). Но для младшего поэта уже характерно сочетание дробящегося света с тяжестью спелых плодов, а значит — зыбкости, воздушности с предметно­стью, весомостью образов. Его поэтическая речь подробнее, даже избыточнее экономного и лако­ничного стиля Бунина.

Что характерно, оба автора возвышенно назы­вают осенний сад «вертоградом», проводя тем самым сравнение с Эдемом. Но если у Бунина «светлый вертоград» несет в себе печать обречен­ности, поскольку принадлежит земному, конеч­ному бытию, то Набоков не различает «рай лесов родимых и полей» и рай небесный: отделенные лишь «сокровенной завесой» (387), они взаимо­заменяемы и вечны.

Просветы между обнажившихся деревьев откры­вают у Набокова даль, которая выходит за видимые пределы, связывая землю и небо: «Простая, как Божье прощенье, / прозрачная ширится даль» (79). В этой вертикали есть что-то потустороннее, благо­даря чему не тоска и унынье, а лишь «печаль воз­душная блуждает по полям» (293). Осень у Набоко­ва предстает «тихой», мягкой, нежной. Лишенная драматической окраски, она пронизана легкой гру­стью и мечтательной задумчивостью:

...Белеет небосклон, и солнце на луну похоже, и далече, далече, как дымок, восходит тонкий звон, вон там, за нежно пожелтевшим сквозным березняком, за темною рекой...

И все же набоковская осень родственна бунин-ской тем, что вызывает противоречивые чувства, подчеркнутые оксюморонами: сердце поэта, «сетуя, поет, и вторит пролетевшим / чудно-унылым журавлям», печалится оттого, что «так расширяется и скорбно и прекрасно / полей блед­неющая даль» (293).

 

Иначе воспринимается и листопад — не как умирание природы, а как обряд, творимый ею с кротостью и смирением:

Вот листопад. Бесплотным перезвоном сад окроплен. Свод легок и высок. Клен отдает со вздохом и поклоном последний свой узорный образок. (137)

В храме осени каждый лист, будучи знаком небесного, священен. Набоков, как и Бунин, вни­мательно вглядывается в него и видит, что «на листе огнистый ангел вышит». Поэт не только благоговеет перед узором на листе, но и исследуй ет его, подобно ученому:

На черный бархат лист кленовый я, как святыню, положил: лист золотой с пыльцой пунцовой между лиловых тонких жил.

«Натуралист провинциальный» (244), автор рассматривает лист в гербарии и находит в нем сходство с бабочкой, обнаружив «пыльцу». Вни­мание к деталям, цветовая гамма роднят Набоко­ва с Буниным, но обнаруживают и свой, неповто­римый взгляд энтомолога.

И все же связь с бунинской поэзией прочна: изучение листа порождает творчество.

И с ним же рядом, неизбежно, старинный стих — его двойник, простой, и радужный, и нежный, в душевном сумраке возник;

и все нежнее, все смиренней он лепетал, полутаясь, но слушал только лист осенний, на черном бархате светясь... (178)

Если Бунин не показывает сам процесс твор­чества, то у Набокова акцентировано внимание на том «душевном сумраке», из которого едва уловимо растет и постепенно оформляется «старинный стих». Он так же прекрасен, хру­пок и таинствен, как лист-бабочка, и так же излучает свет, отражая им всю прелесть и зага­дочность бытия.

Концентрация этих мотивов и, одновременно, выход в иное измерение реализуются в стихотво­рении «Прелестная пора» (1926). Набоков опи­сывает безветренный осенний день, когда приро­да умиротворена и созерцательна:

В осенний день, блистая как стекло,

потрескивая крыльями, стрекозы

над лугом вьются. В Оредежь глядится


сосновый лес, и тот, что отражен, — яснее настоящего. Опавшим листом шурша, брожу я по тропам...

Все нежится в солнечных лучах: парк, река, стрекозы, человек, ласкающее землю небо — «сплошь синее, насыщенное светом». Даже луч паутины, даря «шелковистый поцелуй», вспыхи­вает на солнце радугой. Человек у Набокова, как и бунинский герой, тоже внимает звукам, но это уже не звонкое птичье пение, а треск стрекозиных крыльев, шуршание листьев, шорохи природы — тишина, которую не нарушает звук игры в бикс: «прерывисто, по капле, / по капельке сбегает тон­кий звон». Набоков не отделяет идиллию теплого и уютного природного дома (Бунин называл его «солнечные палаты») от безмятежной идиллии усадебного мира:

Задумчивый, в усадьбу возвращаюсь. В гостиной печь затоплена, и в вазах мясистые теснятся георгины. Пишу стихи, валяясь на диване, и все слова без цвета и без веса — не те слова, что в будущем найдет воспоминанье. (219)

Его герой тоже стремится отразить в поэтиче­ском слове свои чувства и переживания, но бунинской «муки мук» отнюдь не испытывает. Скорее, он погружен в пушкинскую «задумчивую лень», и рожденные этим состоянием слова воз­никают как будто сами собой, помимо его воли. Они «без цвета и без веса», лишь подобие тех, «что в будущем найдет воспоминанье».

В финале стихотворения и у Набокова появля­ется образ кленового листа, ассоциирующийся с рождающимся стихом. Этот лист уже особенный, коллекционный, хранимый с педантизмом, но и с любовью исследователя. Не уступая Бунину в детализации сиюминутных впечатлений, Набоков рисует «очаровательно-увядший / кленовый лист», «багряный лист, оранжевый по краю». Образ листа у старшего поэта, как мы помним, четкий, чеканный: «зубчатый лист с тугим упру­гим стеблем», модернист Набоков отмечает в нем больше оттенков, нюансов, самой прелести увяда­ния. И хотя бережно составленный гербарий опи­сан в подробностях, столь ценимых автором («аль­бом благоуханный», «шершавая страница» с листом, приклеенным «полоскою бумаги»), последние две строчки опрокидывают смысл сти­хотворения: «так, некогда, осенний ясный день / я сохранил и ныне им любуюсь». Поэт ошеломляет гем, что все, так ясно и точно описанное, оказыва-этся не реальностью, а воспоминанием. Как пишет исследователь Набокова, воспоминание у него «совершается не для того, чтобы закрепить то или иное содержание прошлого — но для того, чтобы сообщить прошлому экзистенциальный статус, равный статусу настоящего», это всегда «живое воспоминание, при котором прошлое переживает­ся с такой же непосредственностью, как настоя­щее, так же неотчуждаемо, как мгновения настоящего»10. Так прием зеркальности, обозна­ченный в начале стихотворения, обнаруживает свою первостепенность во всем художественном тексте. Отражение реальности становится сверх­реальным, потому что удвоено, «увеличено памя­тью» и, значит, существует вне времени.

«Пронзительный пейзаж» Набокова, всегда отличающийся выверенностью деталей, вмещает в себя безграничное пространство, являясь спосо­бом проникнуть за покров «тончайшей ткани мировой». Для автора творчество это своеобраз­ный «уход» из мира реального в метафизическое измерение, где власть времени обманчива:

 

все, что время как будто и отняло, а глядишь — засквозило опять, оттого что закрыто неплотно, и уже невозможно отнять... (258)

Преодолевая видимые границы бытия с помо­щью «магического кристалла», Набоков прибли­жает счастье возвращения в свой потерянный рай.

На наш взгляд, тема осени в творчестве поэтов XX века содержит переклички с драматизмом их судеб. У Бунина осенние медитации отражают понимание катастрофичности самой жизни, в силу чего осень приобретает у него особую, траги­ческую красоту. Это проявилось еще в России, задолго до эмиграции. Для Набокова, напротив, катастрофичной стала именно утрата родины, а с нею — своего гармоничного мира, своего Эдема. Не имея возможности вернуться туда в реально­сти, он уходил в свою «страну» с помощью Мне-мозины. Но при этом в творчестве и Бунину, и Набокову удалось «световую гармонию в приро­де» преобразить «в гармонию звуковую» и, тем самым, «мимолетное» заключить «в бессмертный стих»11, преодолев необратимый ход бытия.

 

 1             Лотман Ю.М. Две «Осени»//Лотман Ю.М. О поэ­тах и поэзии. - СПб., 2001. - С. 511.

2             Набоков В.В. Рецензия на книгу: И.А.Бунин. Избранные стихи // Набоков В.В.: Pro et contra. Личность и
творчество Вл.Набокова в оценках русских и зарубежных мыс­лителей и исследователей. Антология. — СПб., 1999. — С. 36.

3             Блок А.А. О лирике // А.А.Блок. Поэзия. Драмы.
Проза. - М, 2002. - С. 448.

4             Бунин И.А. Стихотворения 1888-1952. Переводы // И.А.Бу нин. Собр. соч.: В 6 т. - М, 1987-1988. - Т. 1. - С. 50.
Далее стихотворения и дневниковые записи И.Бунина цитируюся по данному изданию с указанием тома и страницы в скобках.

5             Голотина Г.А. Эволюция темы природы в лирике И.Бунина 1900-х годов // Иван Бунин и литературный про­
цесс начала XX века (до 1917 года). Межвуз. сб. науч. тр. — Л., 1985. - С. 86.6Набоков В.В. Рецензия на книгу: И.А.Бунин. Избран­ные стихи. — С. 36.

7 Набоков В.В. Стихотворения и поэмы. — М., 1991. — С. 183. Далее стихотворения В.Набокова цитируются по дан­ному изданию с указанием страницы в скобках.

8Набоков В.В. Рецензия на книгу: И.А.Бунин. Избран­ные стихи. — С. 36.

9             О бунинском трагическом «катастрофизме» и набоковском «уходе» см.: Чайковская В. На разрыв аорты (Моде­ли «катастрофизма» и «ухода» в русском искусстве) f'f Вопро­сы литературы.— 1993. — Вып. 6. — С. 9-14.

10           Аверин Б.В. Воспоминание у Набокова и Фло­ренского // Набоков В.В.: Pro et contra. Том 2. — СПб.,
2001.-С. 498.

11  Набоков В.В. Рецензия на книгу: И.А.Бунин. Избранные стихи. — С. 37, 38.

 

Разумовская А. Г. «Листья падают в саду…»: Осень как объект поэтических размышлений И. Бунина и В. Набокова /  А. Г. Разумовская // Русская словесность. – 2009. - № 6.


 

 

Добавить комментарий


 
Авторизация



На сайте
Сейчас 23 гостей онлайн

Псков. Централизованная библиотечная система. Краеведческая справочная интернет-служба. © 2018

Сайт создан в рамках мастер-класса
«Технология создания интерактивных сайтов»,
организованном на портале Сеть творческих учителей
Рукодитель мастер-класса Д.Ю.Титоров