Навигация
 
Псковский край в прессе - 2011 год Литература Курбатов В.Я. Курбатов В. Иерусалимская толпа и Симон Киринеянин
Курбатов В. Иерусалимская толпа и Симон Киринеянин

    Где же это я прочитал совсем недавно, в чьих воспоминаниях, – как является автору из детства служба Страстного Четверга и как рука его лепит на свечке очередной шарик, чтобы не сбиться со счёту в 12-ти Евангелиях? И почему я отметил этот шарик? Не из-за «технологии» ли, чтобы самому потом не сбиться? А Евангелия-то будут страшные – о Христовом аресте, о бичевании Его, о допросе, крестном пути и распятии. А тут – шарик! Умилительная литература. Сразу припомнился и гнев одного старого игумена, когда я пустился расхваливать ему шмелёвское «Лето Господне»:
   – Ну, вы это мне бросьте! Оно, может, для детей-то и хорошо – это «кондитерское» православие, а уж взрослому человеку грешно этим тешиться и других в соблазн вводить. Вера – дело строгое!
   Я выслушать выслушал, но мнение своё удержал и радоваться Шмелёву не перестал, а вот тут что-то сбился, и шарик этот меня смутил, хотя автор не забыл сказать и о слезах, вызываемых евангельским чтением, – что вот слёзы катятся, а рука лепит горячий комочек. Чему-то одному я тут не верю – или слезам, или шарику, хотя неправды у автора нет: он пишет только то, что действительно было. И я уже лучше понимаю игумена – умиление сулит подмену, когда ты вместо Христовых страданий видишь уютный покой оплывающих свечей, родные лица, светлого батюшку, истаявшего постом до прозрачности и уже не могущего возвысить голос даже в грозных страницах Евангелия.
   Чувства все благие и воспоминание чистое, а будто сквознячком фарисейства и самодовольства где-то протянет. И ты с внезапным ужасом почувствуешь, что не знаешь, с какой стороны был бы в ту страшную задыхающуюся ночь суда, когда первосвященники торопились управиться с арестованным, чтобы освободить себе праздничный день от этой внезапной помехи, и когда толпа, по слову Г.К.Честертона, «пошла за саддукеями и фарисеями, за мудрецами и моралистами... за писарями и воинами, чтобы всё человечество скопом запятнало себя и все сословия слились в едином хоре, когда оттолкнули Человека».
   «Всё человечество!» – это не прошедшая категория, как и Евангелие – не историческая хроника. Эта толпа не осталась на тесных улицах царственно-грязного Иерусалима, она всё валит на Голгофу с хохотом и свистом, как в картинах Босха, или с растерянной печалью, как на холстах Эль Греко. Не зря Грюневальд одевал эту голгофскую толпу немцами, Эль Греко – испанцами, Мантенья или Бартоло ди Фреди – итальянцами: каждый в платье своего века. Они лучше нас слышали единый «хор сословий».
   И эти первосвященники всё нейдут из ума – как они не вошли в преторию, приведя Христа к Пилату, «чтобы не оскверниться, но чтобы можно было есть пасху» (Ин 18: 28). Я тотчас слышу, как благочинный Печерского монастыря кроет католиков с амвона и отправляет их прямо в ад и восславляет священника, отказавшегося причаститься с православным же епископом, служащим по новому календарю. Боязнь «оскверниться» является со свежестью вчерашнего суда в претории. Как тот же Честертон сказал: «Они гордились, что только они могут смотреть в ослепительный Лик Единого, и не знали, что ослепли».
   Эта слепая «чистота» кричит сегодня со страниц вчера агрессивно атеистических, а ныне ревнительно православных изданий и рвёт душу испуганного неофита, который со страхом заглядывает в церковный притвор. Если он сразу не уйдет, то скоро выучится тем же ухваткам, и его легко будет узнать в иерусалимской толпе, во дворе первосвященника или в претории. Страшно перечитывать «судебные» евангельские страницы, страшно валить с толпой по крестному пути, но и отворачиваться от зеркала нельзя. О суде написаны тома, и Христос в них светел, как молния, но что же мы-то в свете этой молнии?
   Легко сказать, что евреи распяли Христа, приняли на себя и на своих детей Его кровь, и тем освободить себя, уйти с иерусалимского двора без упрёка, да только Евангелие не даёт. Современник глядит с каждой страницы этой Книги, и надумай сегодняшний режиссёр снимать Страстную неделю в пиджаках от Диора и Московшвея, он продемонстрировал бы только чистый слух и верное сердце, и «массовку» можно было брать прямо с улицы – и играть бы ничего не нужно было, «материал» в нас готов. «Что спрашиваешь Меня? Спроси слышавших, что Я говорил им; вот, они знают, что Я говорил. Когда Он сказал это, один из служителей, стоявший близко, ударил Иисуса по щеке, сказав: так отвечаешь Ты первосвященнику» (Ин 18: 21, 22).
   В другом Евангелии ещё мучительнее: «Тогда плевали Ему в лицо и заушали Его; другие же ударяли Его по ланитам и говорили: прореки нам, Христос, кто ударил Тебя?» (Мф 26: 67, 68).
   Видите, обращение-то – Христос (не по имени зовут, а по призванию: Мессия, Посланник): нарочно именно главное, Божье, оскорбляют, ибо так оно слаще. Забава-то была, кажется, старая и даже до наших дней дотащилась, до злого школьного детства. Кто постарше, помнят, что надо было закрыть одной ладонью лицо от стоящей сзади толпы, а другую выставить назад, чтобы по ней можно было ударить. Били сильно и хлёстко, а когда ты поворачивался, выставляли, по римской традиции, большие пальцы: угадай кто? И непременно находился один, кто складывал обе руки, будто собирался колоть дрова, и врезал тебе так, что ты или валился, или едва стоял. Это вызывало особенное веселье – злые забавы долговечны. А тут Бог, Всеведущий, а кто ударил, не скажет. Не те же ли весельчаки кричали потом у креста: других спасал, а спаси-ка Себя Сам!
   Ну, а уж римлянам в претории и вовсе не грех было повеселиться среди тоскливой гарнизонной жизни в ненавистной стране. От солдатского тупого порока, скуки, грязного чужого народа, от вязкого Востока отвлечься. Да ещё не над кем иным, а над Царём этой страны, её Спасителем потешиться с начальственного дозволения. Не зря они, как подчёркивают Евангелия, «всем полком» собрались, чтобы всем развлечения хватило: «И, раздев Его, надели на Него багряницу; и, сплетши венец из тёрна, возложили Ему на голову и дали Ему в правую руку трость; и, становясь перед Ним на колени, насмехались над Ним, говоря: радуйся, Царь Иудейский!» (Мф 27:  28, 29).  А у Марка: «И, становясь на колени, кланялись Ему» (Мк 15:19). Это уж верно лучшие гарнизонные шуты, мастера анекдотов, любимцы публики торопились явить своё искусство, сочинить представление, чтобы подольше запомнилось, чтобы потом можно было ещё и воспоминанием потешиться, с процентов пожить: «радуйся, Царь Иудейский!» Ведь они Его в багряницу-то, кажется, не только из требований обряда одевают, а чтобы ещё разжечь свои когтистые помыслы, чтобы «Человека» в Нём загородить, чтобы не мешал Человек, а остался только Царь, и уж тогда можно Царю-то отомстить. Хотелось бы отомстить тому, единственному для них – кесарю – за скуку службы, удалённость от дома, ничтожество быта, подлость жизни, но раз тому нельзя, то хотелось этому, иудейскому, переведя на Него ещё и всю ненависть к стране и её непостижимому Богу.
   Комментатор Толковой Библии А.Лопухин говорит об этих последних евангельских страницах тяжёлые слова, с тревогой глядя, как требования совести заглушаются грубостью и жестокостью естественного человека: «А религиозная ненависть всегда бывает сильнее, чем какая-либо другая». Каменные слова. Сегодня то и другое явилось в неслыханном разнообразии. И «естественный человек», с его свирепостью к ближнему и ни во что ставимой кровью, насилу дождался «права на жизнь». Хоть ПТУ киллеров открывай – от желающих не отобьёшься. И с «религиозной ненавистью» всё в порядке.
   Достаточно представить за одним столом детей одной Церкви – сторонников покойного петербургского владыки Иоанна и последователей московского священника Георгия Кочеткова, и всё подёрнется злым туманом и утонет в криках и анафематствованиях. Есть в Фарраровой «Жизни Иисуса Христа» замечание, которое застревает занозой, хотя касается как будто только современной Христу Иудеи: «смоковница их национальной жизни ещё зеленеет; если такие тёмные деяния возможны теперь, то что будет тогда, когда дерево посохнет и готово будет только для сожжения». Не стану развивать эту мысль, но не удержусь от аллюзии, что «зелень нашей национальной смоковницы» тоже что-то не всегда здорова, и надо бы помнить, что происходит, когда дерево посохнет.


   Так что  какая уж тут история и какое прошлое! Сегодняшний человек рвётся с каждой страницы Евангелия. А всё-таки тут как бы и не вся правда. Да, не переменился человек, всё так же будет сегодня бичевать Спасителя, о чём не один Достоевский в беспощадной к нашему самодовольству «Легенде о Великом Инквизиторе» написал, но уже и многие европейские романисты, наталкивающие на этот «сюжет» и горько корившие современников за слепоту. Но почему же «репортажи» Грюневальда и Николая Ге с Голгофы с их ужасной физиологической подробностью, с этой кровавой мясорубкой, какая, очевидно, и была на самом деле и которую ценил в холстах Ге Толстой, вызывают сопротивление и душа не узнаёт в них себя? Потому, что толпа-то толпой, но в середине её всё время Спаситель, и Он как тогда, так и теперь, озаряет этот злой босховский хоровод нежданным светом сострадания и поворачивает увиденное небывалой, непостижимой стороной.
   «О, брань удивительная! – восклицает Максим Исповедник. – Вместо ненависти Он показывает любовь и благостью повергает отца зла. Ради этого Он претерпел столь великое зло от них или, сказать точнее, ради них, даже до смерти...» Ради них – плюющих, терзающих, мучающих, холопски оскорбляющих Его. Сумеешь вместить это невместимое – «ради них» – и словно из тёмного обморока начнёшь выходить. И уже заметишь в толпе не одни злые лица, а и открыто сочувствующих, не прячущих слёз женщин, которым Он успел, перекрывая свист и гул задыхающейся в тяжёлом зное толпы, прокричать изнемогшим, едва ли слышимым дальше самого ближнего к Нему ряда голосом: «Дщери Иерусалимские! Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и детях ваших» (Лк 23:28). Он и в них как-то далеко наперёд угадывал, что женщины, может быть, не развивают Божьих откровений, но сохраняют их в страшные годы гонений лучше мужчин, в чём Русская Церковь убедила нас более, чем какая-либо другая.
   И тут же увидишь и того, кого разом выхватили римские солдаты, чтобы он подхватил крест изнемогающего Христа: «... некоего Киринеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с поля» (Мк 15: 21). Он остался во всех Евангелиях, кроме Иоаннова, этот, судя по прозванию,  выходец из африканской колонии, который, видно, уже давно жил в самом Иерусалиме или поблизости, раз свидетели знали не только его, но и его детей. «Ни иудей, ни римлянин не захотели бы нести тяжесть креста», читаю я у того же Лопухина. Не из-за тяжести только, но, вероятно, больше из-за позорности этого орудия смерти и того, что этой, хотя и невольной помощью будешь связан с «преступником». Отчего же Симон-то не роптал! Видно, раньше слушал Спасителя и слышал Его и не мимо шёл, а летел с поля успеть проститься, и если не сам метнулся невольно помочь при падении, то те же «добрые» люди в толпе «заложили» – «и этот из них».
   Вероятно, потому и остался, что был «один из них». И что-то в его явлении прообразующее. Не зря комментаторы отмечают, что Симон – имя еврейское, Александр – греческое, а Руф – латинское. Эта крестьянская семья стала малой моделью тогдашнего мира (на этих трёх языках была сделана надпись на кресте).
   Прекрасный русский график и глубокий мыслитель Ю.И.Селиверстов незадолго до смерти особенно пристально вглядывался в этого Симона Киринеянина, догадываясь, что, может быть, мы вовсе не «народ-богоносец», а народ-крестоносец, как вот этот «нечаянный крестьянин, перехвативший крест в самую тяжёлую Христову минуту, подставивший плечо, чтобы разделить труд крестного пути». Хотя, всего вернее, мы просто народ на этом крестном пути, как все народы, и есть среди нас смеющиеся, плюющие и плачущие, и есть подхватывающие крест, и это значит, что мы ещё в дороге, в пути осознания, в движущемся, растущем христианстве, где остановка и успокоенная подмена живого богопознания привычным обрядом, даже с очередным шариком на четверговой свече,  есть предупреждение об усталости.
   Благочестивое, но уже не чувствующее остро ранящей глубины Христова распятия умиление таит в себе опасный росток привычки, которая становится удобством, а затем эстетическим украшением вполне механического обряда.
   …В конце прошлого века заговорили о возможной прокладке железнодорожного пути от Яффы до Иерусалима, и португальский писатель Эса де Кейрош с горьким предвидением написал: «Через несколько лет деловой европеец, выехав утром из древней Иеппо... сможет... вечером в Иерусалиме пройтись по Скорбному пути, освещённому электричеством... и сыграть партию на бильярде в казино Гроба Господня...»
    Мы слишком преуспели в освещении Скорбного пути электричеством. Но тяжесть креста от этого не стала меньше. Просто каждому судьба Симона Киринеянина выпадает в свой час, и лучше быть готовым к этой ноше пораньше.

Курбатов В. Иерусалимская толпа и Симон Киринеянин / Валентин Курбатов // Наука и религия. – 2011. - № 4. – С. 26 – 28.

 

Добавить комментарий


 
Авторизация



На сайте
Сейчас 40 гостей онлайн

Псков. Централизованная библиотечная система. Краеведческая справочная интернет-служба. © 2018

Сайт создан в рамках мастер-класса
«Технология создания интерактивных сайтов»,
организованном на портале Сеть творческих учителей
Рукодитель мастер-класса Д.Ю.Титоров