Навигация
 
Курбатов В. Было утро…

Так бывает. Я только взял в руки книгу Ф.Бегбедера «Я верую – я тоже нет», а уж завёлся самим её именем. А тут ещё увидел рецензию на неё Яна Шенкмана в «НГ Ех libris» и цитату: «Не будем говорить о глобализации, об отмене границ (понятия отечества, по сути, уже не существует), об унификации мира, о крахе коммунистической утопии… Всё это очень важно: крушение идеологий, религий, утопий. Нет больше Бога, нет больше надежды на равенство между людьми, остаётся только потребление».

   Когда бы это была обычная самонадеянность атеиста, и возражать бы не стоило. Но Бегбедер знает, что такое Церковь. Он мальчиком вырос в вере, и собеседник его в книге – не интеллектуальный коллега, чужой сердцу человек, а его духовный отец (католический епископ Жан-Мишель ди Фалько. – Ред.). И вот на тебе – нет Бога, нет надежды на равенство…
   Да вроде и действительно – какое равенство? Мы на глазах мира прикончили эту надежду с какой-то мстительной изобретательностью, чтобы уж ни у кого и сомнений не оставалось. И автор не зря отчётливо связывает крах коммунистической утопии с крушением религий. Они подлинно были неотъединимо связаны. Мы хотели, хотели равенства! Только поставили его на место Бога и тем и приговорили. И в результате остались с Бегбедером: ни Бога, ни равенства – одно потребление…
   Только он-то ещё, кажется, смущается, и не хочет победы своего «открытия», и книгу пишет потому, что надеется на братское опровержение, на то, что кто-то вернёт ему детскую простоту и Бога. А мы всё «не наедимся» никак. Слишком нагуляли аппетит, пока за равенством бегали.
   А от Бога уж давно отлепились… Так что Шенкман с его злорадным цитированием, как это ни печально, про нас говорит, что мы сегодня «вынужденные» христиане, как азербайджанцы и киргизы – вынужденные мусульмане, а буряты – вынужденные буддисты. Разве что не «вынужденные», а невольные. География и история сделали за нас выбор, во что верить, а душа и не пыталась спрашивать – приняла готовое. И мы уже и с верой обходимся вполне потребительски, в профилактических целях: с непременным крещением (а вдруг? мало ли?), с картинным венчанием под кинокамеру, с освящением офисов и шестисотых «колесниц». Отчего бы иногда от сытости и не побыть в «бедняках Христа»? Сергий Булгаков вон ещё когда, и при более печальных обстоятельствах, уже увидел исток нынешнего недуга: «ищут нового барина, чтобы устроиться по-старому».
   «Барин» у нас виден хорошо: руководители страны на Пасху в храме стоят – чего ещё? Но ведь Бегбедер не о видимости говорит. Он и сам, поди, по воскресеньям в храм ходит. Нет, тут задето нечто более болезненное, что в начале ХХ века беспокоило участников наших первых религиозно-философских обществ, мучило С.Н.Дурылина, который, уходя в 20-е годы из священства, говорил о «подтаивании христианства». Что тревожило протоиерея Александра Шмемана в конце ХХ века и больно задевает искренние умы сегодня, так уж, коли не кривить душой, формула «Я верую – я тоже нет» известна в определённой степени в разный час каждому честному христианскому сердцу. И если что и злит (простите за детский глагол!), то не сама формула, а таящаяся в ней и жадно принимаемая нами лукавая готовность красиво сдаться, потакание себе, выговаривание себе «права» не верить. Чего напрягаться-то, если нас, этих «тоже нет», так много?
   Только мать-Церковь и не обещала даровых-то плодов. И с самого начала говорила, что «Царствие Божие силою нудится», и не страшилась слова «нудится», которое так плохо сочетается со светом «Божия Царствия». Но и это Бегбедер знает не хуже нас, потому что рос с Евангелием и под духовным доглядом.  

   Так чего же я хочу, к чему подступаюсь? А к тому, что я, может быть, ещё с месяц назад, да даже и неделю назад не стал бы браться за перо и опровергать горько правого писателя, а тянул да тянул бы свою лямку, «нудил» Царствие Небесное в своём приходском храме, как многие из нас. Не обманывая себя, но и не теряя надежды, как делают искусственное дыхание недавно вытащенному утопающему (а нас всех недавно вытащили): вдруг при очередном усилии дыхание и схватится…
    С неделю назад не стал бы писать. А вот теперь отваживаюсь, потому что нечаянно пережил чувство, которым как-то грех и не поделиться.
   Гостил с друзьями у своего товарища под Изборском. Было воскресенье. И хоть встал до литургии и мог бы поспеть на службу к изборскому Николе, но неудобно было перед спящими – не предупредил. Встанут, а меня нет – и свяжу им день. И пошёл себе потихоньку по росной сверкающей траве в солнечных утренних яхонтах, изумрудах и хризопразах за деревню на давно облюбованный холм за Городищенским озером, напротив крепости, откуда летом любят пускаться в полёт парапланеристы.
   Солнышко разыгралось вовсю, паутины сверкали, даже стрекозки нет-нет прочёркивали синеву. Из Малов, от Печорского скита уже звонили к «Достойно» (там служат пораньше). А я потихоньку карабкался да карабкался вверх, измочив ботинки росой, и читал вслух утреннее правило, будто немного оправдываясь перед Богом, что не в храме, но вот, слышишь, Господи, молюсь. А назад, на Изборск нарочно не поворачивался, чтобы уж с вершины всё сразу увидеть. И как наверху чуть унял сердце и повернулся, так и вспомнил, как часто в минуты восторга перед красотой вырывалось из сердца прямо сразу с пением – так летела душа: «О - о - отче на-аш…» И так ликующе выговаривалось: «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое», потому что в эти минуты красота и желанность этого Царствия были так очевидны.
    А тут я как раз в утреннем правиле  к «Верую» подошёл. И остановился – так оно само собой пошло говориться, словно и не читалось, а вот тут прямо и рождалось, называя видимое сейчас сердцем.
    …Во единого Бога Отца Вседержителя. Творца небу и земли…
   Творца вот этого синего высокого неба в весёлых воробьях и этой золотой осенней земли в дальних холмах, в седых от росы полях, в уже задеваемых желтизной лесах, которые ведь взялись откуда-то «среди миров, в мерцании светил» в страшной своей красоте. И крепости, раскинувшейся отсюда так вольно, с её башнями, серебряной главой Николы за стеной, игрушечной Корсунской часовней и угадывающимися за озером Словенскими ключами тоже находилось естественное место, словно и она вся содержалась в этом «Верую» и тоже была делом Творца неба и земли.
    …И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия… рожденна, несотворенна, единосущна Отцу…
   Подлинно Сына – такого же небесно всеобъемлющего, счастливо утреннего, подлинно предвечного и единосущного и тоже всегда и сейчас таинственно и явственно всегда содержащегося в этих небесах, полях, диких яблонях, загоревшихся спелыми горячими боками яблок, в речке Сходнице, сияющей зеркальцем в тяжёлой оправе камышей.
   Как же точны были Святые Отцы Первого Вселенского Собора там, в Никее, на берегу тишайшего из озёр, когда складывали слово по слову, день за днём этот «Символ», лепили его чутким слухом из своих вод и небес, из своей веры и молитвы, высокого эллинизма, горячих споров и прямых противостояний. Вот где слову возвращалось его небесное значение, его райское имя и Адамова глубина.
    …И вочеловечшася…
   Тянулась от Труворова креста разноцветная цепочка ранних экскурсантов – издалека будто бельё на верёвочке под лёгким ветром. Значит, и в них, вон там, и в меня здесь «вочеловечшася»?  Из непостижимой высоты, из того, что до и вне истории, из неподвластной уму вечности и величия – в самую бедную малость для спасения этой малости. Из Создателя всего – в меня в мокрых ботинках и в то «бельё на верёвочке». Это было так близко, так горячо, страшно, радостно, тайно и совершенно ясно, что, казалось, и умереть сейчас было бы весело и просто.
    …Распятаго же за ны…и воскресшего в третий день…
    Да, да, вот, наверное, почему я увидел это утро в увеличительное стекло, словно оно было первое. Это было утро Воскресения! Простого сегодняшнего календарного воскресенья и на минуту проступившего в нём того – единственного – «в третий день по Писанием». Как будто природа вскрикнула и засмеялась над смертью, и я нечаянно услышал этот радостный смех и за все-дневной красотой осеннего утра увидел свет всеобщего Воскресения. И понял, что же это значит – «исповедую едино крещение во оставление грехов».
    Ничто не загородит от безумия мира, от безнадёжности и торжества потребления, кроме этого непостижимого оружия – единого крещения в живой воде длящегося Творения.
   Устанешь, сто раз будешь отчаиваться и стоять на пороге неверия, тысячу раз уступишь соблазнам века и искушениям ставшего религией потребления, но если при этом не поддашься змеиному шёпоту хотя бы и всеобщего «я верую – я тоже нет», то непременно увидишь однажды это спасительное, укрепляющее, навек отменяющее сомнения детское утро Воскресения.
   И я, почти торопясь, боясь расплескать сердце, заспешил к «аминю». Но я думаю, что если бы и не договорил «Символа» до «жизни будущаго века», утро простило бы меня, потому что оно уже воскресло во мне и для меня и, может быть (Господи, прости!), и благодаря мне, этой моей и для меня самого неожиданной готовности принять и увидеть родной, привычный, насквозь известный мир в мгновенном свете будущего века.
   …Туристы тянулись от Городища за весело бегущей впереди собачкой, словно она вела их всех на верёвочке, кружились над озером утки, ища места поукромнее, день разгорался. Уже из чьего-то окна хватил бодрый «Маяк». Век готовился диктовать Бекбедеру новые скептические страницы, но мне уже не хотелось соглашаться с ним даже и в очевидном.
   Всё правда, да не всё Истина.
   Верую, Господи, помоги моему неверию.

 

Курбатов В. Было утро… / Валентин Курбатов // Наука и религия. – 2011. - № 8. – С. 25 – 27.

 

Добавить комментарий


 
Авторизация



На сайте
Сейчас 26 гостей онлайн

Псков. Централизованная библиотечная система. Краеведческая справочная интернет-служба. © 2018

Сайт создан в рамках мастер-класса
«Технология создания интерактивных сайтов»,
организованном на портале Сеть творческих учителей
Рукодитель мастер-класса Д.Ю.Титоров