Навигация
 
По лимиту высших сил

- Приезжай! Я тебе должен кое-что сказать перед смертью… – эта фраза Влодову далась внятно и чётко. Хоть и обдав изморозью, прозвучавшее по телефону обнадёживало, что речь его восстановилась. Кстати, поэтическая речь была ему верна, судя по всему, до последнего. Приехав, я провёл своеобразную тренировку – читал по памяти влодовские строфы, и он с какой-то детской радостью подхватывал их и завершал. Но когда мы, оставшись без свидетелей, вышли на лоджию лестничной клетки якобы покурить и тёзка мой начал было излагать то, что он, видимо, хотел донести, звук точно ударялся в стены темницы, бился в припадке о них головой. Тогда, бессильно мыча, Влодов начал жестикулировать, используя огонёк зажигалки, как мел на доске пространства, подчёркивающий: вот – божественное, а вот – дьявольское. Я не слышал, чтобы  Юра использовал эти категории в обиходе (в стихах – постоянно); говорил  о б ъ е д и н ё н н о: Высшие силы. Здесь, на высоте заунывно поющей ветром лоджии, Высшие силы будто зажимали Влодову рот. Но, кажется, я уловил пульсацию нескáзанного. Оно потому и нескáзанное, что  н е с к а з á н н о е. Московский дервиш русской поэзии Юрий Влодов был, безусловно, подключён к Высшим силам, и они ему позволяли многое. Настолько, что мученики ортодоксального сознания готовы были побить его каменьями. Но смею утверждать: даже в, казалось бы, атеистическом: «А если – н и ч е г о  и  н и к о г о – ни Господа, ни Дьявола, ни Рока?!» – сквозит неприкрытый религиозный ужас. Влодов – не скажу, что верующий, но глубоко религиозный поэт. В стихах он редко предавал гласности личный образ жизни, а если и предавал, – то несколько отстранённо: «Кивнут вослед поэту: «Скитаются… семьёй…», но зато раскладывал собственную душу на библейско-евангельский спектр и в этот же спектр пытался её собрать:

И на кресте воскрикнул обречённый:
«Ты весь во мне, как ласточка в огне!..»
И повторил предатель обличённый:
«Ты весь – во мне…»

Классический дикоросс, более всего он хотел умереть в электричке, Бог знает куда идущей. Но электричкой поэта стал коридор мос­ковской 1-й Градской больницы, где дули сквозняки, усиливая его религиозный ужас перед наследниками Гиппократа, к коим за всё своё 76-летнее житьё-бытьё он никогда не обращался, отнявшим (так он считал) два года назад его юную, единственную дочь («И мокнет кукла Барби у дочки на руках»), отчего, вероятно, и скрутила Влодова болезнь… А может, всё было иначе: обращавшийся к Высшим силам, однажды он исчерпал лимит дозволенного, потому что уже познал и провозгласил: «Пропадёшь от бессмертья!»

Что считать наивысшим  п о п у щ е н и е м  – ниспосланный лимит, который принято числить неземным откровением, или – земную плату за него? Или без последнего не может существовать и первого? Вот пример Валерия Возженникова, жившего в селе Постаноги Пермского края. Хотя его молодой зачин отмечал ещё Александр Твардовский (будучи очень скромным человеком, Возженников поведал об этом только двум-трём близким людям), Валерий до  п о р ы  писал добротные, но всё-таки отдалённые, как в перевёрнутом бинокле, от  н а и в ы с ш е г о  стихи. И вдруг… бинокль вернули в исходное положение, и он стал увеличивать. Но сначала должно было материализоваться жутковато-отчаянное двустишие чтимого Возженниковым Николая Бурашникова, запинанного взрослеющими отморозками до смерти на одной из улиц Перми: «У нас в посёлке жили весело: два застрелилось, семь повесилось» – в придомовой бане бросился в петлю сын Валерия, а убитая горем мать (жена Возженникова) однажды пошла на могилку к сыну и потерялась в окрестных полях-лесах, да так, что тело её было обнаружено лишь через год… После  т а к о г о  либо не помышляют о поэзии напрочь, либо идут по «дороге, равночестной тяжести креста»:

Белый ангел глянул в божьи очи,
Полные смиренной чистоты,
И сорвался, став темнее ночи,
Со своей прелестной высоты.
Глянул просто так, не от гордыни,
Да тяжёлым выдался урок:
Видит ангел сам в себе поныне
Те грехи, о коих знать не мог…

«В чём разительное преимущество стихов Возженникова о Боге в сравнении со стихами, припадочно бьющимися лбом перед иконами… – напишет мне Евгений Евтушенко, покорённый пространством высокой чистоты, явленным Высшими силами перед сельским учителем истории. – Это стихи вообще не о какой-то единственно «правильной» надчеловеческой религии, которую необходимо навязывать всем нациям, а о человеческой совести, которая и есть самое главное во человецах». В Постаногах готовились отметить 70-летний юбилей своего поэта, а он, мучимый бессонной памятью и оттого съехавший из села на местожительство в Пермь и записавший словно под диктовку свыше цикл стихов о «главном во человецах», за день до намечаемого торжества скончался от внезапной остановки сердца. Будто выполнил начертанную миссию и завершил подписанный контракт. Последние слова этого контракта: «Но чуден от Бога и мрак». А последний пункт – вхождение стихов Валерия Возженникова в антологию «10 веков русской поэзии».

Геннадий Кононов тоже говорил с Высшими силами. Однако – как не достойный говорить с ними: «Славить Господа мне не по чину». Оттого – что «в Аид, как в театр, контрамарку имел», оттого – что «без билета… рыбачил на Стиксе». Казалось бы, не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасёшься. Но вот какой убийственный антоним даёт покаянию-очищению поэт, родившийся на Псковщине во граде Пыталово, волей или неволей обернувшимся применительно к нему в  п ы т а л о в о нарицательное: «В грязище покаянья извалявшись, как свинья, я не хочу играть на пониженье». И нет в этом никакой позы, тем паче – кокетства, даже – уничижения. Так звучит приговор. В первую очередь – самому себе. Но и – миру:

Он твердил «Возлюби», 
«Не суди» и т. д. и т. п. –
но с камнями крещёный народ
поразвлёкся на славу.
Мне противно, друзья, что и мы с вами
в той же толпе,
двадцать горьких веков ежедневно орущей:
«Варраву!»


И если религиозный опричник Влодов предъявлял иск: «Ты в чрево Осподне проник через зад!.. Явись через горло!..», а схимник-верижник Возженников саморазоблачался: «Ранят совесть звёзды и цветы», то «мимохрамовый», «не входящий внутрь оград» Кононов вечно пребывал на границе входа и выхода: «Закрывает мне вход пентаграмма порога. Закрывает мне выход ночная дорога». Накануне своего паломничества в Михайловское в 2004-м я позвонил Гене в его Пыталово и пригласил присоединиться к собиравшимся туда посланцам Илья-премии, полагая, что между Пыталовом и Михайловским зазор небольшой. «Только ногу пристегну!» – усмехнулся Кононов в трубку. В переписке он никогда не заикался о своих болезнях, но, как выяснилось, пережил ампутацию на фоне изводившего его диабета. Впрочем, Гена и здесь остался верен себе – незадолго до нашего приезда испустил дух на границе между выходом и входом – Пыталовом и Михайловским. Недостойный, чтобы «славить Господа», он всё-таки оказался достоин внимания Высших сил.

Но и к посмертию своему они отнеслись инако – Влодов, Возженников и Кононов. Подначивавший: «А я совсем недорог. Купи меня», Кононов  и  т а м  умудрился лягнуть пристёгнутой ногой вездесущий рынок: «…девять стёртых монет – мою сдачу – швырнёт продавец… И звенят медяки совершенного Дантова ада». Влодов же утвердил: «Оставлю бренное в могиле я…» Возженников провидчески усомнился: «Если бы решалось всё могилой…»

 

Геннадий КОНОНОВ
(1959–2004)

* * *                                                                                                                                             
         Вадиму Андрееву
Славить Господа мне не по чину.
Все цветочки мои отцвели.
Я – лишь прах, я замёрзшая глина
истощённой латгальской земли.
Отстегнул кой-какие поблажки
мне на время небесный общак.
Я шатаюсь от первой затяжки
натощак, натощак, натощак.
Жили, верили, врали, винились…
Наши дети отцов переврут.
Все пути мои переменились,
лишь у «двойки» всё тот
же маршрут,
в головах наших та же баланда,
ту же почту несёт почтальон…
Ласки женские пахнут лавандой.
Так же пахнет дешёвый лосьон.

* * *
Прошлое уже необратимо.
О поблажках Бога не молю.
Я люблю теперь огонь без дыма
и цветы без запаха люблю.
Ангел влажной тряпкою стирает
стены нарисованной тюрьмы.
Вечер, словно Троя, догорает,
и слова являются из тьмы.

* * *
Бумага в сальных пятнах,
торговые ряды.
Кленовый лист распят на
поверхности воды.

Так пожелал Создатель –
и грустен день-вдовец,
и жалок покупатель,
и жалок продавец.

Плоды земли и света
горою, как во сне,
приснившееся лето
по рыночной цене.
А день уже недолог,
и в сердце нет огня.
А я совсем недорог.

       Купи меня.

ЛЕТНЯЯ ЭЛЕГИЯ
Быстрое лето, сновидений клипы,
пахнут карамелью душные леса.

Жаркие сосны, потеющие липы,
якорь креста вонзился в небеса.

Тёплые крылья
в ящиках скворешен,
клоп по иконе, милостивый Бог…

Это Россия.
Боже, будь к ней нежен.
Чистая рубаха,
смертный холодок…


* * *
Он – из Божьих детей, из свободных зверей.
Прохлаждаясь под ливнем, спасаясь от стужи,
он проходит, смеясь, мимо храмов, по лужам,
не входя внутрь оград и не чтя алтарей.
На неторных путях завывает борей…
Я ж – причастный свидетель, оседлый к тому же.
Столько лет простоять то внутри, то снаружи,
созерцая фактуру закрытых дверей…

Закрывает мне вход пентаграмма порога.
Закрывает мне выход ночная дорога.
Я дремлю на границе и вижу во сне,
как, роняя стропила, взрываются крыши,
как, треща, полыхают светлее и выше
декорации мира в беспечном огне.

* * *
Эх, дорого нам времечко и дешева еда…
Закат. Портвейна мертвенная прана.
Прокуренные кухни. Мерно капает вода
бессмертной меланхолии из крана.
Окончена ли партия? Здоровы ль игроки?
И мой куплет сомнительный – допет  ли?
Расхожесть афоризмов от Матфея, от Луки…
И всё ж на шеях галстуки, не петли.
Безвременно уставший от любви и от вранья,
смакуя едкий запах пораженья,
в грязище покаянья извалявшись, как свинья,
я не хочу играть на пониженье.

ЭЛЕГИЯ ЛЕСОПОВАЛА
Я загнал свою клячу зазря – её план удался.
Я присел на завалинку хаты, которая с краю.
Она бросила гребень, и лес до небес поднялся –
Воют волки да вороны, как над побоищем, грают.
Я нормален почти, я бы мог быть нормальным сполна:
жить по средствам, судьбу и отечество не выбирая.
Разводил бы свиней, своё поле пахал дотемна
и дрочил свой елдак в этой хате, которая с краю.
Я бы ел свою кашу, молился,  глотал  алкоголь,
вяз в снегу по зиме и месил бы осеннюю слякоть.
Равнодушно б смотрел, как кругами расходится боль –
скоморохом, который уже не сумеет заплакать.
Я построил бы храм на холме, и назло Сатане
я и думать забыл бы о ликах далёких царевен,
но дорога, длиннее, чем Библия, под ноги мне
расстелилась покорно. Потом она бросила гребень.

…В этих местностях диких не очень-то много людей.
Пахнет  гарью, просчётом, тоской и болотною гнилью.
Ухмыляется осень. Сквозь линии липких дождей,
сквозь дворцы из прессованной пыли, оставшейся пылью,
сквозь январские льды, сквозь объятья холодной весны,
сквозь сосновый настой, как забвение, вязкий и плотный,
через жирные ласки домашних хозяек, сквозь сны
я ломлюсь с топором напролом, равнодушный и потный.
И проходят века, и прошли уже тысячу раз…
Я валю этот лес, больше я ни на что не сгодился,
Горечь стала привычной, а это, пожалуй, маразм…
Она бросила гребень, и я в нём навек заблудился.

* * *
Мы не овцы Господни, а стадо голодных ослов,
хоть и любим за рюмкой гундеть о душе и морали.
Из великого Слова мы сделали множество слов,
по каменьям великий евангельский Дом разобрали.
Матерьял неплохой для постройки оград и гробниц,
для строительства дач с персональным в саду
монументом,
для соседских окошек, леченья воров и блудниц,
для духовной борьбы с бездуховным ослом-конкурентом.
Он твердил «Возлюби»,  «Не суди» и т.д. и т.п. –
но с камнями крещёный народ поразвлёкся на славу.
Мне противно, друзья, что и мы с вами в той же толпе,
двадцать горьких веков ежедневно орущей: «Варраву!»

* **                                                                                                                             
К двум часам алкоголь потеряет свой запах и вкус.
Осень хочет мужчин, но закроют вот-вот заведенье.
Под сентябрьским дождём я пройду по воде, как Иисус,
не спеша – вдохновенья легки и просторны мгновенья.
Был не раз погребён и не раз новой мамой рождён,
от небес отчуждённый и в старый не верящий опыт…

Боли узенький нимб тяжелеет под лёгким дождём
над пустой головой под ночные шуршанья и шёпот:

– Средь земной маяты и слова, и тела нечисты.
Посмотри на себя, загляни в эти мысли и лица…
Это в Шамбале святость и аур павлиньи хвосты,
это в Шамбале осенью тени умеют светиться,
это в Ша… Для тебя в это Ша ни дорог, ни мостов.
Коль рождён под дождём,
проживай свои влажные страсти,
провожай отлетевшие души осенних цветов
да в условных объёмах тасуй положенья и масти.

– Я – поэт, я подобен машине, летящей в кювет,
я рождён нагишом, без приличных штанов, без рубашки.
В негативном сознании с тьмой сочетается свет,
а с прозрением – дурость, как спелые сливы-двойняшки.
Моё сердце пустое, прощаясь, стучит не спеша.
Нам ведь рюмку гораздо дешевле,
чем сердце, наполнить.
Плоть верну я к Праматери, к Богу вернётся душа.
Так случалось не раз.
Может, позже получится вспомнить.
Я был воином духа, со славою путал позор,
я в Аид, как в театр, контрамарку имел. Без билета
я рыбачил на Стиксе – меня прозевал рыбнадзор.
Заплывал за буйки, за щекой согревая монету.
И, когда я в бессонном киоске куплю наконец
поллитровку вина из плодов Гефсиманского сада,
девять стёртых монет – мою сдачу –
швырнёт продавец…

И звенят медяки совершенного Дантова ада.

 

По лимиту высших сил // Литературная газета. – 2011. – 21 – 27 дек. ( № 51).  – С. 6. – (Дикороссы – 7).

 

Добавить комментарий


 
Авторизация



На сайте
Сейчас 26 гостей и 1 пользователь онлайн

Псков. Централизованная библиотечная система. Краеведческая справочная интернет-служба. © 2018

Сайт создан в рамках мастер-класса
«Технология создания интерактивных сайтов»,
организованном на портале Сеть творческих учителей
Рукодитель мастер-класса Д.Ю.Титоров